Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем,
Не правда ль? Всей ее родне
Мы Таню завтра же покажем.
Жаль, разъезжать нет мочи мне:
Едва, едва таскаю ноги.
Но вы замучены с дороги;
Пойдемте вместе отдохнуть…
Ох, силы нет… устала грудь…
Мне тяжела теперь
и радость,
Не только грусть… душа моя,
Уж никуда
не годна я…
Под старость жизнь такая гадость…»
И тут, совсем утомлена,
В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б
не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту,
и блеск,
и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки;
только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть
не мог
Две ножки… Грустный, охладелый,
Я всё их помню,
и во сне
Они тревожат сердце мне.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более
и более главные части хозяйства,
и мелкий взгляд его обращался к бумажкам
и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались
и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а
не человек; сено
и хлеб гнили, клади
и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень,
и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам
и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Подобной расторопности, проницательности
и прозорливости было
не только не видано, но даже
не слыхано.
Они так полюбили его, что он
не видел средств, как вырваться из города;
только и слышал он: «Ну, недельку, еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.
Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное, если
только долго застоишься перед ним,
и тогда бог знает что взбредет в голову.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего
и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть,
и не видано было на человеческом лице, разве
только у какого-нибудь слишком умного министра, да
и то в минуту самого головоломного дела.
Даже начальство изъяснилось, что это был черт, а
не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки при парной упряжке.] лошадиных ушах
и невесть в каких местах, куда бы никакому автору
не пришло в мысль забраться
и куда позволяется забираться
только одним таможенным чиновникам.
— Кто, Михеев умер? — сказал Собакевич, ничуть
не смешавшись. — Это его брат умер, а он преживехонький
и стал здоровее прежнего. На днях такую бричку наладил, что
и в Москве
не сделать. Ему, по-настоящему,
только на одного государя
и работать.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «
И теперь, — говорит Коробочка, — я
не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего
не знаю…» Так вот происшествия! Но
только если бы вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Я
не могу здесь больше оставаться: мне смерть глядеть на этот беспорядок
и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить
и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он
только бесчестит Божий дар!
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того
только, что попался начальник
не того… Что ж это? Ведь если на это глядеть, тогда
и в службе никто бы
не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость
и самолюбье, поезжай
и объяснись с ним!
При всем том он, однако ж,
не мог скрыть своей радости
и пожелал всяких утешений
не только ему, но даже
и деткам его,
не спросив, были ли они у него или нет.
Отделавши осетра, Собакевич сел в кресла
и уж более
не ел,
не пил, а
только жмурил
и хлопал глазами.
Собакевича знаешь?» — спросил он
и тут же услышал, что старуха знает
не только Собакевича, но
и Манилова,
и что Манилов будет поделикатней Собакевича: велит тотчас сварить курицу, спросит
и телятинки; коли есть баранья печенка, то
и бараньей печенки спросит,
и всего
только что попробует, а Собакевич одного чего-нибудь спросит, да уж зато всё съест, даже
и подбавки потребует за ту же цену.
— Ведь вот
не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если
только не выпили! народ такие воры! А вот разве
не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже
не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе,
и сам летишь,
и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей
и сосен, с топорным стуком
и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль,
и что-то страшное заключено в сем быстром мельканье, где
не успевает означиться пропадающий предмет, —
только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте
не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде всего расспросил он, сколько у каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
— Нет, этого-то я
не думаю. Что ж в них за прок, проку никакого нет. Меня
только то
и затрудняет, что они уже мертвые.
Следовало бы тоже принять во внимание
и прежнюю жизнь человека, потому что, если
не рассмотришь все хладнокровно, а накричишь с первого раза, — запугаешь
только его, да
и признанья настоящего
не добьешься: а как с участием его расспросишь, как брат брата, — сам все выскажет
и даже
не просит о смягчении,
и ожесточенья ни против кого нет, потому что ясно видит, что
не я его наказываю, а закон.
— Нет, вы
не так приняли дело: шипучего мы сами поставим, — сказал председатель, — это наша обязанность, наш долг. Вы у нас гость: нам должно угощать. Знаете ли что, господа! Покамест что, а мы вот как сделаем: отправимтесь-ка все, так как есть, к полицеймейстеру; он у нас чудотворец: ему стоит
только мигнуть, проходя мимо рыбного ряда или погреба, так мы, знаете ли, так закусим! да при этой оказии
и в вистишку.
— Нет, Павел Иванович! как вы себе хотите, это выходит избу
только выхолаживать: на порог, да
и назад! нет, вы проведите время с нами! Вот мы вас женим:
не правда ли, Иван Григорьевич, женим его?
Чичиков поблагодарил хозяйку, сказавши, что ему
не нужно ничего, чтобы она
не беспокоилась ни о чем, что, кроме постели, он ничего
не требует,
и полюбопытствовал
только знать, в какие места заехал он
и далеко ли отсюда пути к помещику Собакевичу, на что старуха сказала, что
и не слыхивала такого имени
и что такого помещика вовсе нет.
Но напрасно боялся он: лицо Собакевича
не шевельнулось, а Манилов, обвороженный фразою, от удовольствия
только потряхивал одобрительно головою, погрузясь в такое положение, в каком находится любитель музыки, когда певица перещеголяла самую скрыпку
и пискнула такую тонкую ноту, какая невмочь
и птичьему горлу.
Старуха задумалась. Она видела, что дело, точно, как будто выгодно, да
только уж слишком новое
и небывалое; а потому начала сильно побаиваться, чтобы как-нибудь
не надул ее этот покупщик; приехал же бог знает откуда, да еще
и в ночное время.
Какие бывают эти общие залы — всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма
и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест
и сам-сём испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали
и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, — словом, все то же, что
и везде;
только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, каких читатель, верно, никогда
не видывал.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость
и хозяин поужинали вместе, хотя на этот раз
не стояло на столе никаких вин с затейливыми именами. Торчала одна
только бутылка с каким-то кипрским, которое было то, что называют кислятина во всех отношениях. После ужина Ноздрев сказал Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него постель...
Нельзя, однако же, сказать, чтобы природа героя нашего была так сурова
и черства
и чувства его были до того притуплены, чтобы он
не знал ни жалости, ни сострадания; он чувствовал
и то
и другое, он бы даже хотел помочь, но
только, чтобы
не заключалось это в значительной сумме, чтобы
не трогать уже тех денег, которых положено было
не трогать; словом, отцовское наставление: береги
и копи копейку — пошло впрок.
«Ступай, ступай себе
только с глаз моих, бог с тобой!» — говорил бедный Тентетников
и вослед за тем имел удовольствие видеть, как больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу
и так отламывала ей бока, как
не сумеет
и здоровый мужик.
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял
не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал
и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных
и спальных вещей, так что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже
и все теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела.
— Извините, я
не очень понимаю… что ж это выходит, историю какого-нибудь времени, или отдельные биографии,
и притом всех ли, или
только участвовавших в двенадцатом году?
В самом деле, что ни говори,
не только одни мертвые души, но еще
и беглые,
и всего двести с лишком человек!
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека,
и нет писателя, который бы
не ездил на нем, понукая
и кнутом,
и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем
и тени добродетели, а остались
только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что
не уважают добродетельного человека.
Въезд его
не произвел в городе совершенно никакого шума
и не был сопровожден ничем особенным;
только два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к экипажу, чем к сидевшему в нем.
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно
и добродушно философ-юрист. — Старайтесь
только, чтобы производство дела было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего
не было.
И как
только увидите, что дело идет к развязке
и удобно к решению, старайтесь —
не то чтобы оправдывать
и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными
и так посторонними статьями.
И вот будущий родоначальник, как осторожный кот, покося
только одним глазом вбок,
не глядит ли откуда хозяин, хватает поспешно все, что к нему поближе: мыло ли стоит, свечи ли, сало, канарейка ли попалась под лапу — словом,
не пропускает ничего.
— Видите ли что? — сказал Хлобуев. — Запрашивать с вас дорого
не буду, да
и не люблю: это было бы с моей стороны
и бессовестно. Я от вас
не скрою также
и того, что в деревне моей из ста душ, числящихся по ревизии,
и пятидесяти нет налицо: прочие или померли от эпидемической болезни, или отлучились беспаспортно, так что вы почитайте их как бы умершими. Поэтому-то я
и прошу с вас всего
только тридцать тысяч.
Так жаловался
и плакал герой наш, а между тем деятельность никак
не умирала в голове его; там все хотело что-то строиться
и ждало
только плана.
Кучер стоял, пролетки наготове
и лошадей
не откладывал: о корме пошла бы письменная просьба,
и резолюция — выдать овес лошадям — вышла бы
только на другой день.
Все,
не исключая
и самого кучера, опомнились
и очнулись
только тогда, когда на них наскакала коляска с шестериком коней
и почти над головами их раздалися крик сидевших в коляске дам, брань
и угрозы чужого кучера: «Ах ты мошенник эдакой; ведь я тебе кричал в голос: сворачивай, ворона, направо!
Так совершилось дело. Оба решили, чтобы завтра же быть в городе
и управиться с купчей крепостью. Чичиков попросил списочка крестьян. Собакевич согласился охотно
и тут же, подошед к бюро, собственноручно принялся выписывать всех
не только поименно, но даже с означением похвальных качеств.
Нужно знать, что в то же самое время начались строжайшие преследования всяких взяток; преследований он
не испугался
и обратил их тот же час в свою пользу, показав таким образом прямо русскую изобретательность, являющуюся
только во время прижимок.
Все огорченья
и преграды, какие
только воздвигаются человеку на пути его, все искушенья
и соблазны, ему предстоящие, собирал он перед ними во всей наготе,
не скрывая ничего.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу,
не писатель виноват, виноваты читатели,
и прежде всего читатели высшего общества: от них первых
не услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими
и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что
и не захочешь,
и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос
и картавя, по-английски произнесут, как следует птице,
и даже физиономию сделают птичью,
и даже посмеются над тем, кто
не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот
только русским ничем
не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить;
не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума,
только оно доказывает неимоверную его гибкость
и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения.
Вечером Григорий Александрович вооружился
и выехал из крепости: как они сладили это дело,
не знаю, —
только ночью они оба возвратились,
и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки
и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
— Хорошо, — сказал майор, —
только не понимаю, право, в чем дело
и как вы решите спор?..
Если ты над нею
не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй
не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке,
и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного
только человека
и любила, то есть тебя, но что небо
не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное
и благородное…
Некстати было бы мне говорить о них с такою злостью, — мне, который, кроме их, на свете ничего
не любит, — мне, который всегда готов был им жертвовать спокойствием, честолюбием, жизнию… Но ведь я
не в припадке досады
и оскорбленного самолюбия стараюсь сдернуть с них то волшебное покрывало, сквозь которое лишь привычный взор проникает. Нет, все, что я говорю о них, есть
только следствие
К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони
не были измучены: они рвались из-под седла,
и с каждым мгновением мы были все ближе
и ближе…
И наконец я узнал Казбича,
только не мог разобрать, что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным
и кричу ему: «Это Казбич!..» Он посмотрел на меня, кивнул головою
и ударил коня плетью.